четверг, 2 августа 2012 г.

Знакомство со стендовой стрельбой

Третьего дня, господа-товарищи, ваш покорный слуга посетил стрелковый клуб «Бекас» с безобидной, казалось бы, целью — пристрелкой ружья. Данное событие было продиктовано тем, что ружье покойного дедушки (царствие ему небесное) было, наконец-то переоформлено на меня. Следовательно, бой стволов нужно было проверить.

Выбор данного клуба был обусловлен не столько его бесспорными достоинствами (первым из которых бросается в глаза добротно сделанный сайт с отлично написанными текстами), и даже не партнерством с УАВЗ (хотя членская скидка на дороге не валяется) - сколько соображениями прозаического характера: это ближайшее к столице место, годное для разрешенной законом стрельбы из дробовика дробью.

Дело в том, что общедоступные тиры в черте города рассчитаны лишь на пулевую стрельбу. Мне же хотелось сделать пристрелку всеми видами боеприпасов — и в первую очередь картечью, как наиболее «самооборонным» снарядом.

Однако, как выяснилось, для стрельбы серьезными снарядами нужно ехать в Бровары или Капитановку (и то, кстати, не факт). В «Бекасе» же разрешена бесплатная стрельба по стационарной цели при выполнении следующих условий:
- не мешать занимающимся спортингом по расписанию;
- все «расходники» — свои;
- разрешенные патроны — на общих основаниях: дробь не крупнее 7-ки, навеска не более 28 грамм. Столь щадящий боеприпас обусловлен месторасположением клуба и рельефом местности — плотность заселения Киевской области, как говориться, налагает.

Поэтому прикупленную сгоряча пачку 6,3-мм картечи пришлось отложить. После чего, вооружившись RIO-вскими патронами по смешной цене 100 грн за пачку (в остальных магазинах минимум 120) — проследовать к месту испытаний.

Я смутно подозревал, что из 25 патронов для пристрелки мне понадобится максимум десяток. А когда выяснилось, что имеющихся мишеней всего 5, тревога за оставшиеся 20 штук лишь усилилась: на хранить же на черный день! В качестве сырья для мишеней использовался рулон обоев. В идеале я хотел установить рулон так, чтобы, производя выстрелы, перематывать его, как в фотоаппарате. В голове закрутилась было конструкция автоматизированной смены мишеней, да так и погасла; до поры, впрочем, до времени.

Вот так, кстати, куется победа: дети рисуют мишени для отца. Не допустим мишенного голода, товарищи! Все для фронта!


 Добираться до клуба относительно комфортно: маршрутка от «Выдубичей» идет до нужной остановки минут 15, после чего нужно перейти шоссе в недозволенном месте — это единственное, пожалуй, неудобство — и еще пройти минут 5.

Клуб достаточно компактный и даже в какой-то степени уютный — единообразие деревянного оформления приятно радует глаз; а просматриваемость участков, необязательных для ограждения, создает ощущение простора.

Если бы здесь занимались недисциплинированные стрелки, подумалось мне — количество заборов пришлось бы минимум удвоить. А так люди ходят себе от площадки к площадке с умиротворенно переломленными ружьями; я и сам прочитал правила поведения на стрельбище лишь накануне и передвигался по территории с чувством ответственной сопричастности.

До последнего момента теплилась надежда, что пристреливаться можно в складке местности типа «овраг», что делало вероятным применение более могущественным боеприпасов. Увы! Директор клуба (впоследствии это оказался главный тренер), который рядом неспешно занимался хозяйственными делами, высказался в том смысле, что недалеко ж/д станция и мелкая дробь туда гарантированно не долетает; а вот со снарядами покрупнее лучше не рисковать.

Расставив щиты с мишенями на дистанции 40 метров (так было удобнее), приступил к стрельбе.


Последний раз я стрелял из огнестрельного оружия, также гладкоствольного — годков в 15, то есть, ни много не мало — 20 лет назад! Увы, из дедовского ружья, которое всю юность холил и лелеял, пострелять не удавалось ни разу. В этом был какой-то парадокс — езжа с дедом на охоту, стрелять приходилось крайне редко и то из ружей знакомых и не в животных. Последний раз это был то ли Иж-12, то ли его преемник Иж-27 с непривычным для меня эжектором и особенно автоматическим предохранителем. Странно, но никаких впечатлений от отдачи не осталось — помню только, что ружье безболезненно толкалось, и все. Может, причина заключалась в избыточном весе ружья Механического завода (дискуссии о чем периодически велись в журнале ОиОХ), может в силу наличия резинового амортизатора, бывшего тогда еще нестандартным аксессуаром для оружия. А может я, будучи юношей, психологически воспринимал отдачу не как фактор, отрицательно влияющий на стрельбу — а как атрибут настоящей, мужской, деятельности; некую ступень посвящения. Но факт остается фактом — никаких неприятных воспоминаний не осталось, даже несмотря на некоторую худосочность тогдашнего телосложения.

По мере возвращения к стрельбе страсти вокруг отдачи исподволь накалялись. То инспектор РС, увидев «голый» затыльник приклада с декоративной насечкой, опасливо поцокает языком. То на оружейных форумах раздаются душераздирающие посты о страшных стрельбах в летней одежде, оставляющих чудовищные синяки даже при не-магнум навесках. То, сам продумывая конструкцию гасителя отдачи (больше для тренировки ума, нежели практического воплощения) начинаешь машинально фокусироваться на отсутствии у себя именно подобных средств.

Дело дошло до того, что вечером, накануне пристрелки - были перебраны все имеющиеся фотосумки: как известно, фотографическое снаряжение изобилует упругими прокладками-липучками, которые я и пытался приладить то на плечевой ремень, то на жилет.

Я не боялся синяков: не хотелось лишь, чтобы неправильная поначалу вкладка повлияла на последующую стрельбу.

В итоге взятые с собой «амортизаторы» совершенно не пригодились. Во время пристрелки отдача еще причиняла какой-то дискомфорт. Но потом...


Итак, пристрелка показала неплохие характеристики осыпи — см. фото серий из левого и правого ствола.


Правый ствол дал более широкий сноп. При стрельбе мне показалась неудобной традиционная привязка спусков к стволам: если мы считаем слева направо, было бы логичным, чтобы первый спуск работал на левый ствол, а не на правый. Родоначальниками переломных охотничьих систем являются европейцы с традиционным направлением чтения. Почему тогда такое несоответствие? Чем оно продиктовано?

Следуя системной манере стрельбы, я пристрелял вначале левый ствол, затем правый. Промаркировав и свернув мишени (дабы сфотографировать их в домашних условиях), задумался. Оставались неизрасходованными еще 20 патронов. Стрелять по коробкам не хотелось — попасть по ним на расстоянии 40 метров при диаметре осыпи в метр, труда не составляло, а лупить узким снопом на малой дистанции не было спортивного интереса.

Когда было не приобщиться к динамичной стрельбе, как не сейчас?

Я направился к административному домику и попросился на самый простой стенд; оператора на 1-й площадке не было и я, взяв отстрелочную карточку, пошел к месту скопления стрелков на 3-ю. Там деятельность кипела: один сотрудник вел таблицу результатов стрельбы, второй манипулировал пультами метательных машинок. На очереди к стрельбе готовились еще три человека. Все ружья были с вертикальным расположением стволов, сменными чоками и, конечно, амортизирующими затыльниками. Никаких горизонталок, тройников и уж тем более одностволов не наблюдалось. Впрочем — посмотрим, что еще будет 4-го числа.

«Директор» клуба к этому времени уже успел куда-то съездить и продолжал неспешно обходить участки по текущим вопросам, не раздавая никаких указаний и вообще не производя лишнего шума; он и разговаривал, как правило, негромко. Подобный стиль руководства — без казарменного оттенка или, наоборот, суетливой многозаботливости — поневоле импонировал.

Договорившись с оператором об аренде, приступил к наблюдению за стрелками. Стенд был комбинированный — с догонными и «круглыми» траекториями. Один из спортсменов заказывал у «бомбардиров» немыслимые сочетания пусков, поражая летящие в разные стороны тарелочки с переменным успехом; даже без опыта реальной стрельбы было ясно, насколько непроста данная задача.

Тем временем один из операторов (оказавшийся, как я потом выяснил, тренером и вообще мастером спорта международного класса по этом непростому делу) отделился от скопления сочувствующих и обсуждающих, и пригласил меня проследовать на первую площадку.

Для начала была выбрана самая простая схема поражения: догонная мишень «от будки». Стойка, рекомендованная тренером, показалась мне неудобной: ноги хотелось развернуть, а одну вынести вперед; неудобство скомпенсировал переносом туловища. Далее тренер пустил предварительную тарелку, дабы я примерился к её траектории с пустым патронником. Щелкнул боек. Вроде ничего сложного.

Далее я помню как-то избирательно. Это странно потому, что никакого стресса или постоянного волнения я не испытывал. Диалоги с тренером также отлично помню. Но порядок попаданий/промахов — хоть убей, нет!

Сейчас, спустя почти две недели, работа с памятью дает результаты: фрагменты произошедшего все-таки выуживаются из её ячеек, даже несмотря на наложившуюся сверху вторую, куда более результативную, поездку.

На «догонном» этапе разногласий с тренером у меня не было — те замечания, которые он делал, я чувствовал и сам. Это не значит, что без тренера результативность была бы не хуже; это значит, что мои ощущения не вступали в противоречие с рекомендациями тренера.

После чистого попадания в тарелку, вызвавшего её взрывообразное разрушение (почти в дым), было решено усложнить задание и пострелять на встречных ракурсах. Тут-то и начались проблемы: в большинстве случаев вести мишень удавалось, но...когда мне казалось, что я беру большое упреждение, тренер утверждал, что оно недостаточное, а то и вообще бью по хвостам. Когда мне казалось, что я занижаю, тренер отрицал это, утверждая, что с возвышением все в порядке. Единственное встречное попадание пришлось на положение ствола, которое в момент выстрела мне показалось безнадежно завышенным! Я бахнул, потому что через мгновение было бы поздно. Полагаю, это произошло как раз из-за стрельбы без отметок. Ибо такая ситуация тоже была: в стремлении провести тарелку аккуратно — с выстрелом запоздал. А в повторившейся ситуации и вовсе не стал стрелять. Считаю, умение мгновенно оценить обстановки и отменить выстрел — полезно: с точки зрения самоконтроля лучше учиться владеть собой, чем поддаваться азарту.

На догонном курсе однажды не удержался и пальнул по плавно снижающейся тарелке — бесполезно. Но здесь другой вопрос: в чем была причина — в неправильном упреждении или редкости дробовой осыпи? Расстояние было метров 40-50, угловая скорость мишени невысокая, но, видимо, плотность осыпи не позволяла гарантированно попасть в тарелку: та была обращена ребром. Результаты пристрелки, в принципе, подтверждали это: на таких расстояниях попадание маловероятно. Поэтому опытные стрелки, за которыми я наблюдал ранее, в ряде подобных случаев не стреляли вообще.

Во время второго визита, отказ от выстрела на длинном догоне, даже вызвал удивление тренера. Вероятно, реальная возможность попадания все же была.

Я всё не мог нащупать колею, по которой надо было двигаться, исправляя ошибку — люди, испытывавшие чувство неопределенности в процессе обучения, меня поймут. Тренер предположил, что сдвиг ствола связан со включением левого глаза, на что получил ответ, что я закоренелый правша и по глазу в том числе. Тем не менее, вопрос влияния левого глаза остается открытым (в буквальном, как ни забавно, смысле).

На протяжении встречной сессии приливы некоторого волнения все же были, однако они быстро проходили после выдоха на команде «дай!». Тем более, что все эти волнения не идут ни в какое сравнение с мандражом перед первыми концертами на бальных танцах.

Некоторое отступление.

Раньше чрезмерность волнения я считал недостатком психики, который лечится опытом и/или философией. Безусловно, все это работает. Однако потом услышал в лекции тренера-психолога (по бальным, кстати, танцам) еще одну обнадеживающую вещь: это нормальная реакция организма на предстоящую мобилизацию, в ходе которой вырабатываются нужные для её проведения вещества. Важно только этот мандраж не закупоривать в себе; это, конечно, нелегко: боязнь показаться нервным перевешивает и полезные вещества начинает разъедать самого человека, как ядовитые компоненты — ракету на старте.

Просмотренный впоследствии фильм о Юрие Цуранове — одиннадцатикратном мировом чемпионе лишь подтвердил это. Оказывается, этот знаменитый стрелок не отличался железобетонной нервной системой - в отличие, например, от прямого конкурента Петрова и ряда других призеров соревнований. Поэтому он всю жизнь отрабатывал и совершенствовал методику, скажем так, самоуспокоения. В силу особенностей своей натуры, титаничность его усилий понять мне нетрудно, поэтому фильм просматривал с жадным интересом.

Собственно, на последующих стрельбах часть воспринятой философии как раз пригодилась; особенно было приятно полное её соответствие с советами текущего тренера, которые, разумеется, имели наивысший приоритет. Нервозности я не чувствовал, более того — запоминаемость выстрелов значительно улучшилась.

Тогда же, на первых стрельбах, полушутя предупредил тренера: «я нервный». Это было связано с тем, что несколько моих поводок были откровенно затянуты из-за тщательного выцеливания, однако это делалось сознательно во избежание дергания стволами. К слову, как толькоя перестал тягомотно вести тарелку - последнее тоже имело место.

Вспомнился аналогичный пример и из мемуаров летчика-испытателя Марка Галлая в бытность его командиром авиазвена пикирующих бомбардировщиков. Он получил приказ об бомбардировке важного объекта. Далее события разворачивались так:


«Мы с Лебедевым откозыряли командиру полка, повернулись и вышли из землянки на свет божий...
Дома, в землянке нашей эскадрильи, нас ждали.
Лётчики, штурманы, стрелки-радисты внимательно, без особых комментариев выслушали задание. Вопросов ни у кого не возникло. Через каких-нибудь пять минут можно было бы уже подавать команду «По машинам!», но делать это не имело смысла, так как до назначенного времени вылета оставалось добрых полчаса.
То ли задание мало отличалось от десятков других, выполненных эскадрильей за последние месяцы, то ли я был по своей командирской неопытности чересчур лаконичен, но так или иначе между получением боевого приказа и началом активной деятельности по его выполнению образовался разрыв — десятки минут ничем не заполненного времени.

Впоследствии я усвоил, что такой разрыв крайне нежелателен. Но на сей раз мне не оставалось ничего другого, как продолжать сидеть в землянке, натужно поддерживать разговор, конвульсивно перескакивающий с одной посторонней темы на другую, и поглядывать по нескольку раз в минуту на часы.
Впрочем, кроме всего этого, было ещё одно доступное мне дело — я мог наблюдать за окружающими. Занимаясь этим, я легко обнаружил бросавшееся в глаза обстоятельство: никто из участников предстоящего вылета не остался точно таким, каким был до объявления боевого приказа!
У одних изменения в выражении лица, в манере разговора, во всем внешнем облике были заметнее, у других — более скрыты, но в той или иной степени они коснулись всех присутствующих (не исключая, наверное, и меня самого).

Люди, на которых я смотрел, были, безусловно, смелы. Об этом свидетельствовала их ежедневная, текущая, будничная боевая работа: бомбардировки, разведки, трудные бои с вражескими истребителями, с зенитками, даже с суровой, изменчивой погодой первой военной зимы. Да и предстоящее сегодня задание они, без сомнения, выполнят безупречно. Конечно же, эти люди, во всяком случае большинство из них, не трусливого десятка!»


Далее М.Галлай размышляет о смелости и героизме вообще, со свойственной ему рассудительностью и одновременно иронией, и этот отрезок я отпущу. Возвращается он к этому эпизоду, когда в его размышлениях вырисовывается два типа реакций на предстоящую опасность (выделение жирным - моё):


«И тут-то у меня в памяти всплыла фронтовая землянка, в которой два десятка людей ждали вылета навстречу вражеским истребителям, многослойному зенитному огню, навстречу возможной смерти.
Повторяю, никто из этих людей не остался точно таким, каким был до объявления боевого приказа. Но по характеру видимых изменений можно было разделить всех присутствовавших в землянке на две чётко отличающиеся друг от друга группы.
У одних голоса стали громче. Их лица порозовели. Им не сиделось на месте. Они то вскакивали, то вновь садились, то принимались без явной к тому необходимости перекладывать снаряжение в своих планшетах. Их нервная система пришла в возбуждение, активизировалась. Конечно, это было волнение, вызванное сознанием предстоящей опасности. Но — волнение смелых людей. То самое волнение, благодаря которому они в бою — это было неоднократно проверено — действовали энергично, активно, решительно, вовремя замечали все изменения в скоротечной обстановке воздушных сражений и принимали в соответствии с этим разумные, грамотные решения. В результате такие люди считались (да и были в действительности) храбрецами, и успех в бою почти всегда сопутствовал им.
Но были среди присутствовавших и другие. Они замерли. Побледнели. Углубились в себя. Им не хотелось не только разговаривать, но даже вслушиваться в разговоры окружающих: чтобы привлечь их внимание, приходилось иногда по нескольку раз окликать их по имени. Нервная система этой категории людей тоже реагировала на предстоящую опасность, но реагировала по-своему: торможением, снижением активности. Конечно, добиваться успеха в бою и тем более прослыть смельчаком в подобном состоянии было трудно». 


Вот тут и мораль. Люди второго типа, скорей всего, еще и боялись показать свою взволнованность. Встряхнулся бы такой индивидуум, спел бы нестройным голосом, сказал глупость — глядишь и отпустило бы.

Юрий Цуранов так и делал — насколько я могу судить из обрывков воспоминаний о нём, показать свои переживания во время соревнований он не боялся. А ведь это был человек советского воспитания, которое прививало некоторые, скажем так, предрассудки в этом отношении.

Продолжение.

Причиной временной нервозности случилось и то, что один из патронов дал осечку; приоткрыв ружье на небольшой угол, я тут же захлопнув его, упредив замечание инструктора о возможности затяжного выстрела. Досчитав до пяти, раскрыл ствол от себя и осмотрел патрон: накол капсюля был слабый. Решили попробовать на другом стволе; удачно выцелил (выцелил! - вот что показательно!) тарелку, и вновь — щелчок. На это раз выждал секунд пять уже без дерганий. Рисунок бойка на капсюле не изменился; тогда мне это показалось странным: ударники на моем ружье расположены под наклоном и второй боек должен был оставить непохожий след: не мог же я , в самом деле, вставить патрон под идеально прежним углом!


Сейчас понял: причина, по всей видимости, в превышенном зазоре меж колодкой и донцем гильзы: левый боек просто недоколол капсюль, правый же, получается, не достал даже до прежней вмятины. Вывод — он короче (или там больше зазор в силу разности патронников или, не дай Бог, шата ствола).

Во время второго визита один из патронов RIO с аналогичными параметрами (но из другой коробки) вновь дал осечку, однако, в отличие от прошлого раза, перестрелка из второго ствола была успешной.

Сейчас, полдня спустя, я понимаю, что сконцентрироваться нужно на следующих направлениях:
- заставить себя держать мушку почти на тарелке, а не значительно под ней;
- уменьшить упреждение. Если результата не будет — наоборот, увеличить, но улучшить при этом плавность вывода мушки вперед.

Ага, дудки. Как показал второй визит, упреждение как раз следовало увеличить, а еще лучше — энергичней обгонять тарелку и стрелять без всяких отметок. Во время второго визита именно работа "на динамике" и позволила разбить часть воздушных мишеней.

Тем временем патроны кончились, хотя я был не прочь пострелять еще и все-таки нащупать нить дальнейшего движения. Пресловутой отдачи не чувствовал ни на одном этапе. Вот оно - засасывание.

Громкость выстрелов также оказалась ниже ожидаемой, в силу чего беруши использовал фрагментарно, как и очки. Но к очкам себя следует приучать.

Кстати, операторы и тренеры ходят в наушниках постоянно, т.к. в таких условиях без средств защиты можно незаметно подсадить слух. Явного дискомфорта от хлопков, подчеркну, нет; возможно, это связано с использованием спортинговых патронов, развивающих сравнительно небольшие давления.

Оплатив на рецепшене услуги клуба, в соответствии с заполненной карточкой (в ней числились поданные тарелки и консультация тренера) деланно посетовал на неудовлетворительные результаты стрельбы, после чего вышел понаблюдать за стрелками, переместившимися но другую площадку. Стрелок, заказывавший ранее тарелки и без того по непростым схемам, продолжал усложнять программу.

Каналы стволов моего ружья не хромированы, поэтому первичную чистку ершом и щелочным маслом пришлось провести не откладывая, рядом с площадкой - благо, места для этого имелись. Основной канал ствола приятно блестел, а вот дульные сужения оказались сильно засвинцованными; на одном даже остался кусочек свинца, видимо, предательски просочившийся в щель между лепестками контейнера. Вообще летящие контейнеры замечаешь только в случае промаха; их второстепенный полет печален и по-своему красив, даже не имея ничего общего с полетом дробового снопа; своей траекторией они как бы показывают всю никчемность произведенного выстрела, ввергая тем самым незадачливого стрелка в пропасть рефлексий и самобичевания. Порой даже кажется: может, хоть он попадет по тарелке?

Поблагодарив женщину-администратора и руководителя клуба, неторопливо направился к шоссе. Разочарования не чувствовал: время на стенде было потрачено с максимальным КПД; я сделал все, что мог.

Затарившись на обратном пути двумя коробками патронов, ощутил знакомое чувство успокоения, обычно сопровождающее уверенность в том, что рано или поздно — справлюсь.

Нечто аналогичное испытываешь после тренировок по бальным танцем, даже если они прошли без должного результата. Все эти усилия — пошли в копилку навыков и дадут отдачу не сейчас, так позже.

В дороге я провел всего два с половиной часа, на стенде — от силы полтора. Итого всего четыре часа отсутствия. Тем не менее, дома почувствовал небывалую усталость, потребовавшую полноценного 8-часового сна.

Знакомство со стендовой стрельбой состоялось.